До зарождения истории человечество уже занималось изучением сновидений.
Мудрец среди древних был прежде всего толкователем снов. Умение успешно или правдоподобно толковать было кратчайшим путём к царской милости, как это обнаружили Иосиф и Даниил; неспособность удовлетворить в этом отношении приводила к изгнанию из двора или смерти.
Ибо мы знаем, что изучение звёзд, хотя и предпринятое из эгоистических побуждений и проводимое в духе шарлатанства, в конечном счёте привело к физической науке, тогда как изучение снов оказалось столь же бесплодным, как и сами сновидения. Из астрологии выросла астрономия. Из астрономии не выросло ничего. По крайней мере, это было по существу верно до начала нынешнего столетия. Сонники на всех языках продолжали продаваться дешёвыми изданиями, а толкователи снов делали приличный или, во всяком случае, сносный заработок за счёт беднейших классов. Но психолог редко обращал внимание на сны, разве что попутно, в своих исследованиях образности, ассоциаций и скорости мышления. Но теперь в духе времени произошла перемена. Предмет значения снов, так долго игнорируемый, внезапно стал предметом энергичного изучения и жарких споров во всём мире.
Причина этого возрождения интереса — новая точка зрения, выдвинутая профессором Бергсоном в докладе, который здесь становится доступным англоязычной публике. Это идея о том, что мы можем исследовать бессознательную основу нашей психики, хранилище наших воспоминаний, с помощью снов, ибо эти воспоминания отнюдь не инертны, но имеют, так сказать, собственную жизнь и цель и стремятся подняться в сознание при любой возможности, даже в полу-сознание сна. Используя яркую метафору профессора Бергсона, наши воспоминания упакованы под давлением, как пар в котле, и сон — это их предохранительный клапан.
То, что это не просто метафора, доказано профессором Фрейдом и другими представителями венской школы, которые лечат случаи истерии, побуждая пациента выражать тайные тревоги и эмоции, которые, неизвестно ему самому, подтачивали его психику. Ключ к этим тревожащим мыслям обычно получают во сне или в подобных состояниях ослабленного сознания. Согласно фрейдистам, сон всегда что-то означает, но никогда не то, чем кажется. Он символичен и выражает желания или страхи, которые мы обычно отказываемся допускать в сознание, либо потому что они болезненны, либо потому что противны нашей моральной природе. У ворот сознания стоит страж, чтобы сдерживать их, но иногда эти незваные гости проскальзывают мимо него в маскировке. В руках фанатичных фрейдистов эта теория породила самые дикие крайности, и обширная литература психоанализа содержит многое, что кажется непрофессионалу столь же абсурдным, как и material, которым заполнен сонник за двадцать пять центов.
Невозможно поверить, что подсознание каждого из нас содержит лишь те грязные и чудовищные образцы, которые они выуживают из психических глубин своих невропатических пациентов и с такой гордостью выставляют напоказ.
Взгляд Бергсона кажется мне более верным, как и более приятным: что мы храним где-то в запасниках все наши воспоминания, как хорошие, так и злые, приятные вместе с неприятными. В подвале, возможно, водятся кошмары, как мы думали в детстве, но даже в те времена мы знали, как их избегать, когда ходили за яблоками; то есть взять светильник и быстро захлопнуть дверь, выходя наверх.
Метерлинк тоже знал этот детский трюк. В сцене «Дворца Ночи» из своей сказочной пьесы грозный Тильтиль отпирает клетку, где заперты кошмары и все прочие злые вымыслы, но вовремя закрывает дверь, чтобы удержать их, а затем открывает другую, открывая прекрасный сад, полный синих птиц, которые, хотя и блекнут и умирают, когда их выносят на свет обычного дня, тем не менее ободряют его продолжать поиски Синей Птицы, которая никогда не блекнет, но живёт вечно. Новая наука о снах придаёт более глубокий смысл банальному пожеланию «Спокойной ночи и приятных снов!» Оно означает сладкое здравомыслие и душевное здоровье, чистые мысли и добрую волю ко всем людям.
Теория сновидений профессора Бергсона, изложенная здесь нетехническим языком, вписывается в определённую нишу его общей философской системы так же хорошо, как и его небольшая книга о смехе. С основными чертами его философии англоязычная публика знакома лучше, чем с любой другой современной системой, ибо его книги продавались здесь даже быстрее, чем во Франции. Когда профессор Бергсон посетил Соединённые Штаты два года назад, лекционные залы Колумбийского университета, как и Коллеж де Франс, были набиты битком, а эффект его послания усиливался красноречием его изложения и обаянием личности. Прагматический характер его философии близок гению американского народа, что видно из влияния учения Уильяма Джеймса и Джона Дьюи, чья точка зрения в этом отношении схожа с бергсоновской.
В нынешнем поколении химия и биология перешли от описательной стадии к творческой. Человек становится повелителем минерального, растительного и животного царств. Он учится создавать драгоценные камни и духи, лекарства и продукты питания по своему вкусу, вместо того чтобы зависеть от случайных даров природы. Он начинает осознанно приспосабливать средства к целям и планировать будущее даже в области политики. Он проник в атом и находит в нём микрокосм, более сложный, чем солнечная система. Он видит, как элементы плавятся в горячем жаре, и обращает их лучи на исцеление своих язв. Он гоняет молнию по воздуху и продуктом этого питает свои посевы. Он заставляет пустыню цвести, как роза, и из моря извлекает сушу. Он относится к земле как к своему жилищу, перестраивая её в соответствии со своими постоянно меняющимися потребностями и растущими амбициями.
Этот современный человек, планирующий, изобретающий и созидающий, находит часы Пэли столь же мало соответствующими своему уму, как и слепой поток атомов Лукреция. Вселенная, заведённая раз и навсегда и не делающая после этого ничего, кроме как отмечает время, столь же непостижима для него, как и вселенная, никогда не имевшая собственного разума и не знающая разницы между прошлым и будущим. Идея вечного возвращения не пугает его, как пугала Ницше, ибо он чувствует её невозможность. Механистическую интерпретацию природных явлений, развитую в прошлом веке, он принимает в полной мере и готов экспериментально расширять её настолько, насколько это возможно, ибо находит её не неверной, но недостаточной.
Для умов такого склада неудивительно, что «Творческая эволюция» Бергсона подействовала с силой откровения. Люди почувствовали своё родство с этим восходящим импульсом, этим жизненным порывом (élan vital), который, борясь на протяжении веков с неподатливостью косной материи, в конце концов так или иначе подчиняет её своей воле и вечно стремится к возрастанию жизненности, ментальности, личности.
Бергсон не решался высказываться по вопросу бессмертия, но в последнее время он в нём вполне убедился. Он даже заходит настолько далеко, что считает возможным найти экспериментальные доказательства сохранения личности после смерти. По крайней мере, это можно заключить из его недавнего согласия занять пост президента Британского общества психических исследований. В своей вступительной речи перед Обществом 28 мая 1913 года он обсуждал вопрос телепатии и в этой связи объяснил свою теорию отношения ума и мозга следующими словами. Я цитирую по отчёту в лондонской «Таймс»:
Роль мозга состоит в том, чтобы возвращать воспоминание о действии, продлевать воспоминание в движениях. Если бы можно было видеть всё, что происходит внутри мозга, то обнаружилось бы, что происходящее там соответствует лишь малой части жизни ума. Мозг просто извлекает из жизни ума то, что способно быть представленным в движении. Церебральная жизнь относится к ментальной жизни так же, как движения дирижёрской палочки к симфонии.
Итак, мозг — это то, что позволяет уму точно приспосабливаться к обстоятельствам. Это орган внимания к жизни. Если он расстраивается, пусть даже слегка, ум больше не соответствует обстоятельствам; он блуждает, грезит. Многие формы умственного отчуждения суть не что иное. Но из этого следует, что одна из ролей мозга — ограничивать видение ума, делать его действие более эффективным. Это мы наблюдаем в отношении памяти, где роль мозга заключается в том, чтобы маскировать бесполезную часть нашего прошлого, дабы позволить появиться только полезным воспоминаниям. Некоторые бесполезные воспоминания, или воспоминания-сны, тем не менее умудряются также появляться и образовывать смутную кайму вокруг отчётливых воспоминаний. Было бы вовсе не удивительно, если бы восприятия органов наших чувств, полезные восприятия, были результатом отбора или канализации, осуществляемых органами наших чувств в интересах нашего действия, но что вокруг этих восприятий всё же существует кайма смутных восприятий, способных становиться более отчётливыми в экстраординарных, ненормальных случаях. Именно такими случаями, вероятно, и занимается психическое исследование.
Эта концепция умственной деятельности, как будет видно, составляет основу теории сновидений, которую профессор Бергсон впервые представил в лекции перед Психологическим институтом 26 марта 1901 года. Она была опубликована в «Revue scientifique» от 8 июня 1901 года. Английский перевод, пересмотренный автором и напечатанный в «The Independent» от 23 и 30 октября 1913 года, впервые появляется здесь в книжной форме.
В этом эссе профессор Бергсон внёс несколько вкладов в наше знание сновидений. Он показал, во-первых, что сновидение не так уж непохоже на обычный процесс восприятия, как считалось до сих пор. Оба используют чувственные впечатления как сырой материал, который формируется и определяется с помощью образов памяти. Здесь же он изложил идею, которую, насколько мне известно, он первым сформулировал: что сон — это состояние незаинтересованности, теория, с тех пор принятая несколькими психологами. В этом же докладе была впервые рассмотрена идея, что «я» может проходить через различные степени напряжения — теория, упоминаемая в его «Материи и памяти».
Однако главный интерес для обычного читателя будет заключаться в данном им объяснении причины некоторых знакомых ему снов. Он может на практике стать толкователем собственных видений и таким образом прийти к пониманию причуд того таинственного и неразлучного спутника — своего «я» во сне.
Предмет, который я должен здесь обсудить, настолько сложен, он поднимает столько разнообразных вопросов, трудных, неясных, одни психологических, другие физиологических и метафизических; чтобы быть рассмотренным исчерпывающим образом, он требует столь долгого развития — а у нас так мало места, что я попрошу вашего разрешения отказаться от всякого вступления, отбросить несущественное и перейти сразу к сути вопроса.
Сон — это вот что. Я воспринимаю объекты, а там ничего нет. Я вижу людей; я, кажется, говорю с ними и слышу, что они отвечают; там никого нет, и я не говорил. Всё так, как если бы там были реальные вещи и реальные люди, потом, при пробуждении, всё исчезает — и люди, и вещи. Как это происходит?
Но, во-первых, правда ли, что там ничего нет? Я имею в виду: не поступает ли во время сна, как и во время бодрствования, определённый чувственный материал к нашим глазам, ушам, осязанию и т. д.?
Закройте глаза и внимательно посмотрите на то, что происходит в поле нашего зрения. Многие люди, опрошенные по этому поводу, сказали бы, что ничего не происходит, что они ничего не видят. Это неудивительно, ибо для удовлетворительного самонаблюдения необходима некоторая практика. Но стоит приложить необходимое усилие внимания, и вы различите мало-помалу многие вещи. Во-первых, как правило, чёрный фон. На этом чёрном фоне — изредка блестящие точки, которые приходят и уходят, поднимаясь и опускаясь, медленно и степенно. Чаще — пятна многих цветов, иногда очень тусклые, иногда же, напротив, у некоторых людей настолько яркие, что реальность с ними не сравнится. Эти пятна распространяются и сжимаются, меняя форму и цвет, постоянно смещая друг друга. Иногда изменение медленное и постепенное, иногда же это вихрь головокружительной быстроты. Откуда берётся вся эта фантасмагория? Физиологи и психологи изучали эту игру красок. «Зрительные спектры», «цветные пятна», «фосфены» — вот названия, которые они дали этому явлению. Они объясняют его либо незначительными изменениями, непрерывно происходящими в кровообращении сетчатки, либо давлением, которое сомкнутое веко оказывает на глазное яблоко, вызывая механическое возбуждение зрительного нерва. Но объяснение явления и его название неважны. Оно встречается повсеместно и составляет — можно сказать сразу — основной материал, из которого мы формируем наши сны, «та материя, из которой сделаны сны».
Тридцать или сорок лет назад г-н Альфред Мори и примерно в то же время г-н д’Эрве де Сен-Дени заметили, что в момент засыпания эти цветные пятна и движущиеся формы уплотняются, фиксируются, приобретают отчётливые очертания — очертания объектов и лиц, населяющих наши сны. Но это наблюдение следует принимать с осторожностью, поскольку оно исходит от уже полусонных психологов. Совсем недавно американский психолог, профессор Лэдд из Йеля, разработал более строгий метод, но трудный в применении, поскольку требует своего рода тренировки. Он заключается в том, чтобы приобрести привычку при пробуждении утром держать глаза закрытыми
